К выходу «Быка» Бориса Акопова — фильма о лихих 90-х, выигравшего в этом году главный приз на «Кинотавре», мы решили вспомнить другие российские и постсоветские картины с необычным взглядом на затёртую до дыр эпоху: 90-е как сандэнсовское «инди», 90-е как классика, 90-е как одна большая шутка.
К выходу «Быка» Бориса Акопова — фильма о лихих 90-х, выигравшего в этом году главный приз на «Кинотавре», мы решили вспомнить другие российские и постсоветские картины с необычным взглядом на затёртую до дыр эпоху: 90-е как сандэнсовское «инди», 90-е как классика, 90-е как одна большая шутка.
Белорусский «Хрусталь» — один из ярчайших примеров исторического ревизионизма в постсоветском кино последних лет. Дебютантка Дарья Жук перенесла привычные атрибуты эпохи в эстетику американского «инди», ярких одежд, свободных мыслей и электронных аккордов кислотного техно. Всё это, правда, тут же ломается, как только главная героиня Веля, пытавшаяся свалить из родного Минска в США, оказывается запертой в белорусской глубинке. Свобода рушится о жестокие нравы людей, потерявших советскую идею и так и не нашедших новую, светлые мечты оборачиваются трагедией, Грета Гервиг спотыкается о Сергея Лозницу. В финальных (необязательных, впрочем) кадрах Жук наглядно показывает то, что её фильм и так хорошо иллюстрирует: мы не заживём, пока мрачная тень погибшей страны продолжит висеть над нами.
В 1997 году вышел «Брат» Алексея Балабанова — фильм, навсегда закрепивший кинематографический миф о 90-х; кино, из-за которого мы ещё долго будем ассоциировать ту эпоху с хмурым Данилой Багровым, песнями «Наутилуса» и пейзажами пасмурного Питера. Позже эту эстетику эксплуатировали все кому не лень: иногда талантливо, чаще — совершенно беспомощно. Миф срочно требовал деконструкции, но смелости хватило, конечно, только у всё того же Балабанова.
«Жмурки» — ультимативный постмодернистский каталог клише, которые мы привыкли связывать с «лихими». Золотые цепи, малиновые пиджаки, продажные менты и лужи бутафорской крови — гиперболичный и до страшного смешной набор характеров и тропов с одной из самых истеричных концовок в российском кино: ещё никогда в авантюрном хеппи-энде не было столько грустной правды. После «Жмурок» тему 90-х в российском кино, кажется, можно было закрывать — и, с учётом сериалов на НТВ и прочего кино категории B, так оно надолго и случилось.
Проехавшийся в этом году, кажется, вообще по всем фестивалям со своей «Дылдой» Кантемир Балагов дебютировал в большом кино в 2017-м с фильмом «Теснота» — тонкой драмой о еврейской девушке, вынужденной спасать своего похищенного брата в Нальчике 90-х годов. Для Балагова, который сам родился и вырос в Кабардино-Балкарии, травма эпохи в первую очередь связана с бессмысленной и жестокой Чеченской войной, бушующей где-то на фоне событий его фильма. В самой некомфортной и попросту страшной сцене «Тесноты» он включает зрителю настоящее «снафф-видео» с казнью российских солдат, без лишних метафор и рифм демонстрируя открытую рану времени.
Ещё в 2001 году, прямо на старте нового тысячелетия, главный постмодернист российской комедии Роман Качанов (автор культового «ДМБ») провёл один из самых любопытных экспериментов с эпохой. А именно — отправил в пучину 90-х героев «Идиота» Достоевского: Мышкин превратился в программиста, помешанного на хаус-музыке, Рогожин — в типичного «нового русского», не знающего, что делать со свалившимся богатством. Фирменный качановский абсурд одинаково удачно ложится и на гения русской классики, и на жестокий хронотоп, объединяя их в сатиричный, но в то же время и по-странному меланхоличный портрет страны, в которой, при всех глобальных перестройках, толком ничего не меняется.
Дебют Александра Ханта — самая спорная позиция в этом списке хотя бы потому, что действие «Витьки Чеснока» не происходит непосредственно в 90-х. И вместо того, чтобы встраиваться в ту эпоху, Хант скорее осмысляет её наследие: неисчерпаемый контингент маргиналов, выросших во время, когда тюремные обычаи и установки прочно связались с простым бытом. Витьку Чеснока, человека именно этого типа, он сталкивает с его же отцом, пережившим 90-е Лёхой Штырем с уставшим лицом Алексея Серебрякова, — искалеченным, сломленным, жалким. Их совместная одиссея по провинциальной России эффектно рушит романтическое представление о 90-х и связанной с ними бандитской эстетикой: в кульминационный момент Витька не находит, что ответить на стандартное «Ты кто по жизни?», а бандиты уходят в закат архаичными реликтами.